Меню

Моя собака фанфик импровизация

my toothache

отдых. или ненавистные выходные.

Я, лежа на стоматологическом кресле с согнутой правой и качающейся левой ногами, тряс, словно болванчик, головой. В наушниках нещадно орали про дождь и печаль, а за окном, подстать песне, херачил ливень и на улице было так тепло и уютно, что казалось вот-вот и я.. — Шастун! — послышалось над ухом. Навернувшись с кресла и вырвав наушники, я слетел с него, как говно с лопаты блин со сковороды. — Арсений Сергеевич, вы мой папа что ли? — поинтересовался я, скручивая наушники в улиточку, а после убирая те в задний карман. Он непонимающе уставился на меня. Даже, я бы сказал, залип на месте, так и оставшись стоять с плащом в руках. — Вы орёте прямо как он, — я поморщился и зевнул. Да, сон прямо-таки накатывал блаженной волной. Интересно, я сегодня уйду домой? Не хотелось бы провести в центре сутки. Конечно, рабочий день длился всего девять часов, однако Арсений, оо, Арсений, мой бог, мой покровитель, откуда ты такой жестокий золотой взялся. И нет, сейчас я не утрирую, ну, может, чуть-чуть. И нет, я не хочу сказать, что все помощники уходят во время с работы, а некоторых врачи отпускают их раньше себя, и нет, я не хочу сказать, что пидо Арс оставляет меня на несколько часов после, заставляя работать с бумажками. Короче говоря: мне как всегда везёт. Но если обычно я молча соглашался с Поповым, а иногда даже мог позволить себе небольшое нытье, то сегодня я настроен вполне решительно. С этими мыслями я поставил стаканчик с кофе перед мужчиной и упёрся в него неморгающим взглядом. — Спасибо, — не глядя ответил он, но я не уходил, — что-то еще? — интересно, как быстро от такого напряга лопнут мои глаза, — Антон? — о, он знает моё имя, — что случилось? — мне кажется, или его голос стал мягче? — Шаст.. — Арсений Сергеевич! — я включился в диалог, — я так больше не могу, — развернув его кресло к себе лицом, я поставил руки на подлокотники и наклонился к нему, — это сводит меня с ума. — Антон, что ты имеешь ввиду? — его взгляд стал серьезным, он поднялся на кресле и сел поудобнее, — я правильно понял, что ты о на.. — Да! Вы всё правильно поняли, — прервал я, — ну, пожалуйста, — я сложил руки в умоляющем жесте, — дорогой мой Арсений Сергеевич! — я затряс руками энергичнее, мужчина же, казалось, хотел улезть под стол, — прошу Вас! Я обещаюсь работать усерднее, — не унимался я, — отпустите меня на выходной. — Ссссссссссс, — почему-то он решил закосплеить змею, — согласен, ты заслужил, — начал было он. Я же уже был готов танцевать на столе стриптиз, — но это зависит не от меня, — «обрадовал» он. — Простите? — я упёрся бёдрами в стол и, сложив руки на груди в замок, уставился на него. — Если встречу всё-таки не отменили, и если я туда пойду, — мужчина задумчиво крутил ручку, — тогда я отпущу тебя пораньше и завтра можешь не приходить, — уточнил он.

Позволив себе короткий зевок, я уставился на часы. Уже шесть вечера. Но это и вправду не важно, ведь буквально минут пять назад Арсений Сергеевич сказал, что я должен убрать оборудование и могу быть свободен до воскресенья! ВОСКРЕСЕНЬЯ! Теперь осталось засунуть эти скляночки-баночки в ящик и пулей домой. Но Антон не Антон, если всё не расхуячит разобьет к чёртовой матери. Теперь же пришлось сидеть на коленях на полу и собирать осколки. — Ты закончил? — в кабинет зашел уже одетый Арсений Сергеевич. Я попытался быстрее всё собрать, но добился лишь пореза на пальце, — дай посмотрю, — Вы такой глазастый, я просто в шоках. — Всё нормально, — пискнул я, когда перекись попала на ранку и кровь запузырилась и побежала на пол, бледнея, — блин, а вообще больно.. — Аккуратнее будь, — мужчина заклеил пластырь на моём пальце. Я посмотрел на него. «Не будь Вы мужиком, Арсений Сергеич. » — подумалось мне, — «Хотя. » Он отвлекся на телефон. На той стороне слышался мягкий женский голос. Вот значит с кем мы встречаемся, да, Арсений? Деловая встреча, значит? Дальше я ничего не помню. Помню только, что мы попрощались, помню, как видел в окно, что он садится в машину, а еще помню его улыбку. Немного потерявшись в раздумьях я не заметил как на улице уже бил ливень. Моё тело вмиг покрыли крупные мурашки. Я залез на большой подоконник у его стола. От окна тянуло холодком, а прикосновение к нему было подобно прикосновению к льдине. А в наушниках всё так же пели Billy Talent*, и в этот раз эта песня и вправду подчеркивала моё состояние. И только сейчас я понял, что ненавижу свои выходные.

*Billy Talent — Rusted from the Rain

Спотыкаясь, иду по обломкам,
Заржавевший от дождя.
Больше нечего спасать,
Больше некого винить.

Источник

Папочка

Часть 10

С благодарностью, P.Bunny. Проды не было довольно долго, поэтому… В предыдущих главах: Антон наконец-то разбирается со всеми своими проблемами, и теперь у него уйма времени, чтоб порассуждать над тем, пидор он все-таки али нет. Он возвращается домой с болячкой, и Арсений забирает к себе домой умирающего ребенка, чтоб отпоить, накормить, причесать, и теперь они вместе выясняют, пидор он али нет. Еще пьют чай с лимоном. А Арсений кофе. Если это важно для сюжета.

Антон, с громким стуком поставив кружку на место, выжидающе смотрит на старшего. — А что о нас говорить? — как будто с обидой спрашивает он. — Я ж не дурной, — Арсений вздергивает бровь, словно раздумывая, соглашаться ли с этим утверждением, но Антон это движение игнорирует. — Я люблю, ты нет, все счастливы, все окей, — и встает из-за стола. Мужчина молчит в ответ. Парень неловко подходит к нему и, осмелев, обхватывает руками его шею, прижимаясь всем телом. Он тонет в запахе его горького одеколона, которым пропахли все вещи врача. — Спасибо за все, — шепчет почти на ухо. — Я пойду, наверное, — Попов отводит взгляд, а парень, закусив губу, отстраняется. Теперь он тоже пахнет терпким ароматом, правда едва ли ощутимо. Подросток уже сделал шаг, когда мужчина, словно выйдя из оцепенения, крепко хватает его за руку, дергая на себя. Пацан, круто развернувшись и чуть не уткнувшись носом в шею Арсения, смотрит озадаченно и растерянно. Попов смотрит на него почти так же, не зная, что сказать. Не хочет отпускать его. Н е х о ч е т. Он видит, что Шастун готов уйти в любую секунду. В каждом его движении читается решимость накинуть куртку и захлопнуть за собой дверь, потому что он чувствует себя отвергнутым и непонятым, а если ему тут не рады — нужно валить и не мешать человеку. Больше всего Арсений боится, что он уйдет насовсем. Такого пацана легко упустить из виду. Он растворится в городе, не успеешь и заметить. Попов привязался к Антону так крепко, что, если бы мальчишка знал, насколько сильно, уже начал бы им манипулировать, потому что врач для него готов сделать почти все. Искренние детские глаза рассматривают его лицо, словно запоминая. Детские. Шастун для него такой ребенок, если честно. Сколько ему там? Семнадцать. Просто пацан в сравнении с ним. — Арс, отпусти, — тихо говорит он, опустив взгляд на крепкую хватку мужчины вокруг своего запястья. Он накрывает его ладонь своей, стараясь разжать пальцы, и Попов понимает: не сделает ничего — потеряет его навсегда. А что потом? Антон пропадет из его жизни. Может, будут пересекаться, но от неловкости не смогут и слова друг другу сказать. Арсений почему-то уверен, что пацан больше не осмелится назвать его своим папочкой. Ну бросит он мальчика, заживет прежней жизнью. А что там. Больница, вечно недовольные пациенты, флирт с глуповатыми девчонками… а может найдет кого умного, красивого. Но это будет не Антон. Понимаете? Н е А н т о н. И это — главный недостаток в любом человеке. — Отпусти! Или я тебя поцелую! — угрожает подросток, взглянув исподлобья. Взгляд такой ребяческий… Вроде и злой, а вроде и такой растерянный… Арсений смотрит на него сверху вниз и сжимает чуть крепче. — Так сделай это, — Антон приоткрывает рот, и его брови изгибаются уголками вверх. Смотрит на него и не верит, что действительно услышал правильно. Тогда Попов чуть склоняет голову и, положив одну руку на шею парня, медленно перебирая пальцами чуть отросшие русые пряди цвета натуральной пшеницы, касается его приоткрытых влажных губ своими. — Не уходи, — шепчет он, прикусывая нижнюю губу и слегка оттягивая. Шастун не сразу, но включается, мягко обводя языком контур нижней губы старшего. На кончике языка горчит кофе, который он никогда не любил, но Антон впервые так искренне кайфует от этого вкуса. — Так ты тоже. — только и вставляет он, и Арсений тут же кусает его за губу сильнее, тихо рыча. — Да я уже сам нихуя не понимаю, — ругается он, прижимая к груди запястье пацана, а тот в свою очередь свободной рукой обхватывает его за шею. Арс опускает вторую ладонь на поясницу юноши, оглаживая позвонки сквозь футболку. Впервые ему так хорошо от простого поцелуя. Мальчик чувственно извивается в слабой хватке, подаваясь навстречу, прижимаясь к нему своим телом. Он целует мужчину в уголок губ, так же трепетно касается его скулы и спускается к шее. Щетина у Арсения приятно колется, и Антону даже щекотно, отчего он улыбается, оставляя пару поцелуев на загорелой коже. Чуть отстранившись, врач смотрит на мальчишку, который выглядит в этот момент действительно счастливым. Ему вообще сложно представить, чтоб кто-то настолько хотел сблизиться с ним, а уж тем более несовершеннолетний… Мужчина, присев на край кухонной тумбы, протягивает руку к лицу своего мальчика, несмело касаясь его скулы, обводя ее четкий контур, и смотрит в его зеленые-зеленые лисьи глаза. — Мы теперь… типа вместе? — напрямую спрашивает Антон, понимая, что хочет знать ответ здесь и сейчас, а не гадать, сидя на каком-нибудь мосту и драматично глядя вдаль каким-нибудь вечером. Арсений долго смотрит на него и молчит. Его голубые глаза изучающе скользят взглядом по родинкам и мелким шрамам на лице парня, на чуть отросшую челку и потрескавшиеся, но еще влажные от поцелуя губы. И задумчиво кивает, чуть закусив нижнюю губу. — Попробуем, — пожимает плечами старший, боясь что-то обещать подростку. Антон, судя по широченной улыбке, которая расцвела на лице после этих слов, счастлив.

Читайте также:  Методы оценки конституции экстерьера собак

— Пацаны, можете бить, я даже защищаться не буду, — шмыгнув носом, прерывает повисшую после каминг-аута тишину Антон. — Вы поймите, я от вас скрывать не хочу, — и смотрит на Серегу с Димой взглядом побитого щенка. Розовые губы припухли от укусов, а кожа на фоне черной пайты кажется бледной. Он стоит, убрав руки в карманы. Картина маслом: пацаны за гаражами выясняют отношения на фоне застывшей от мороза грязи и падающих листьев… — Тох, — первым говорит Дима. — Ты дебил? — искренне спрашивает он, вздернув бровь. Сергей, поначалу стараясь сдерживаться, все же коротко рассмеялся. — Мы, конечно, не нобелевские лауреаты, но и не дебилы же. — Во-во, — поддакивает Матвиенко. — Шифровальщики, бля, великие… Ну нравится он тебе и хорошо, нам-то че, правильно? — он смотрит на Диму, выискивая одобрения. — Взгляд проще, — хлопнув друга по плечу, комментирует Сережа. — То есть, даже пиздить не будете? — хмурится Антон, ничего не понимая. — Ой диби-и-ил, — вздыхает Матвиенко, одной рукой прижав пацана к себе в объятиях. — Согласен, — поддакивает Позов, пожимая Антону руку и притягивая к себе в братские объятия. Антон неуверенно улыбается, все еще не понимая, что произошло и почему губу еще не жжет от удара. — Огонь и воду прошли, и это как-то переживем, — с улыбкой добавляет Матвиенко, заставляя всех троих рассмеяться.

— Антон, я выкину тебя вместе с ним, — рычит мужчина, вырывая из рук насупившегося пацана скейт. Парень насупленно смотрит на старшего. Взгляд кажется устрашающим из-за нависающего над глазами капюшона, отбрасывающего тень на лицо. Попов одним жестом стаскивает с пацана капюшон, и тот выглядит под ним как взъерошенный воробушек, честное слово. — Отдай, — только и повторяет в который раз Шастун. — Ну нахуя он тебе, Господи? — вздыхает мужчина, все-таки отпуская доску. — Опять под колеса попасть? — напоминает ему историю их знакомства врач. На самом деле, когда Антон куда-то уходит, а особенно если со своим дибильным скейтом, и долго не отвечает на звонки, у Арсения начинает щемить в груди, а он не то чтобы сильно хотел слечь с инфарктом в свои двадцать с небольшим… ну ладно, не за горами тридцать, но это так, мелочи. — Потому что ты его подарил, — как-то тихо шепчет пацан в ответ, отводя взгляд и неловко прижимая скейт к груди, когда мужчина ослабляет хватку. — Точнее, я его сам купил, но пофиг, — исправляется мальчишка, неловко взглянув на старшего. У врача на лице ухмылочка, а в глазах так и читается «как это мило», когда он прижимает подростка к себе, целуя в макушку. — Тош, а давай я тебе что-то более безопасное подарю, а? Дженгу, например, я не знаю… — Антон слегка толкает его плечом, но все равно смирно стоит в объятиях старшего, вдыхая его приятный запах, а доска, выскользнув, с шумом падает на пол. Попов вздыхает. — Полы сам чинить будешь, — строго добавляет он. Пацан, приподняв голову, шкодливо кусает его за скулу, тихонько рыча. — Окей, папочка, — и тут же выскальзывает из крепких рук, потому что знает, что за такие вещи можно и отхватить. С прозвища Попова триггерит до сих пор…

— Заебал, пей, — пыхтит над ним Шастун. Он все еще не понимает, как врачи вообще умудряются заболеть. Особенно Арсений. От него он такой подставы не ожидал. Лежит вот теперь на диване, бедненький такой, на котенка грустного похож. — Не ругайся, шкет, — хрипит Попов, укоризненно взглянув на младшего и перенимая из его рук чашку горячей воды, перемешенной с малиновым вареньем. — А то че? — парень, направляющийся на кухню, оборачивается через плечо и показывает язык. Прорычав, Арсений отбрасывает в сторону одеяло, поднимаясь на ноги, а мальчик с визгом уносится на кухню. Попов, схватив его и прижав спиной к своей груди, больно кусает младшего за мочку уха и жарко дышит. Антон в его хватке пыхтит и пищит извинения сквозь смех. — Все-все, я понял, я понял! Ты крутой мачо, окей, — Попов смеется, уткнувшись в его шею, а Антон накрывает его руки, обхватившие его поперек груди, своими. Они у Арсения горячие, как и все тело мужчины, и он спешит развернуться в подобии объятий. — Вернись обратно. Пожалуйста, — с милой улыбкой просит он, глядя на Арсения своими щенячьими зелеными глазами. Весь вечер парень старательно носит ему нужные (почти всегда) таблетки… ладно, может, пару раз Арсений и покритиковал его врачебные навыки, сказав, что Гевискон* и Мотрин** — это не совсем то, что поможет сбить температуру, но… парень хотя бы старался. В итоге Антон просто кинул рядом с ним аптечку и сказал, что раз он тут врач, пусть сам и выбирает, что пить… потом правда сравнил Арсения с собакой, которых иногда вывозят в поле, чтоб они сами ели те целебные травы, которые нужны их организму, и в него прилетел жгут. Нахуя Арсению жгут? Боже, предусмотрительность — его второе имя. Когда Антон будет сидеть у него на коленях с заведенными за спиной и перетянутыми жгутом руками — подобные вопросы у него отпадут.

— Садись уже, — цокает языком Антон, крепко сжимая руль. На нем офигенно-стильная кожанка, штаны-карго и черный шлем, он чувствует себя просто мечтой мокрых девочек, честное слово, только вот девочки ему нихуя не нужны. Арсений опаздывал на работу, и Антон попросил, чтоб Серега подогнал к нему байк, пока его мужчина неумело завязывал галстук, одновременно заваривая кофе. Отдав Матвиенко ключи от их квартиры, он попросил друга посидеть там минут тридцать, пока он отвезет старшего в больницу, а потом они вместе поедут в гараж — сегодня у них вместе с Димкой будет просмотр фильмов. Всю ночь. Попов в ночную смену, поэтому можно безнаказанно объедаться чипсами и газировкой. — Лучше бы мы оставили скейт, — вздыхает мужчина, закидывая ногу и находя опору. Он осторожно прикладывается грудью к спине своего мальчика, несильно обхватывая за тонкую талию. Закатив глаза, Антон берет его запястья, сводя их вместе таким образом, чтоб мужчина обхватил его плотным кольцом рук. — Держись хорошо, — байк, тихо проурчав, срывается с места, а Арсений прижимается к пацану еще сильнее. Вместо привычных двадцати минут на машине, они долетают за двенадцать, огибая все пробки. Уже стоя на пороге, Арсений оборачивается, и Антон, широко улыбнувшись, махнул ему рукой, сжимая шлем свободной рукой. Он провожает его взглядом до самых дверей. А ведь его мальчик взрослеет… со своей новой прической (он выбрил себе виски и загривок, насмотревшись модных фотографий в интернете, и ему чертовски шло), хитрыми зелеными глазами и слегка отросшей щетиной он отличается от того пацана, которым был год назад, когда познакомился со своим парнем. — Я люблю тебя, — одними губами шепчет Шастун, шкодливо улыбаясь, когда Арсений делает жест «убью тебя», оборачиваясь, чтоб убедиться, что никто не заметил… и все равно, сдавшись, шепчет «люблю», глядя в зеленые глаза. Между ними расстояние метров в восемь, но пацан все равно читает слово по губам. А вечером они объедаются с пацанами пиццей, чипсами, шоколадом и всем-всем вредным.

— Арс! Арсений! — Антон тормошит уснувшего прямо за кухонным столом мужчину. Тот сонно моргает, оглядываясь, стараясь понять, где он и что здесь делает. — М… мг? — бессвязно мычит он. — Я беременный, — с серьезным лицом говорит Антон. Его брови чуть нахмурены, и Арсений не сразу разобрал фразу, но понял, что парень говорит о чем-то серьезном. — Что? — щурится он. — Я беременный, у нас будет ребенок, — повторяет Шастун. Попов широко распахивает глаза, а у пацана уголки губ уже предательски подрагивают в улыбке. — Шаст, ты дебил? — устало тянет Арсений, пару раз ударяя себе подушечкой указательного пальца по виску. Пацан смеется громко и искренне, перебивая свои конвульсиями фразами «ты бы видел свое лицо…». — Я живу с ребенком, — грустно констатирует врач, поднимаясь из-за стола. — Ты меня за этим будил? — Ну, во-первых, ты спал на кухне, а это не есть нормально, — закончив свою истерику, резонно заявляет младший. — А во-вторых, мне тут резы пришли… я этот, короче, поступил, вот, — добавляет он. И осторожненько так смотрит из-под ресниц, сцепив руки в замок, ожидая похвалы. Да, это не университет, а всего лишь колледж, но при условии отсутствия аттестата за 11 классов надо начинать хоть с чего-то. — Ты… Поступил? В смысле, серьезно? Антон, — просиял мужчина, резко прижимая пацана к себе. — Красавчик мой, — произносит он куда-то в макушку, целуя в висок и за ушком. — Я горжусь тобой, малыш, — а Антону больше и не надо. Ему, знаете ли, достаточно просто осчастливить Арсения — хотя бы на секундочку… Наверное, это и называют любовью. Когда на все готов ради улыбки любимого человека. Даже поступить на бюджет на педагога. Почему? Потому что дети — единственная адекватная аудитория по мнению Антона. Лучше учить чему-то будущее поколение, нежели теперешнее будет орать на тебя и требовать отчет в каком-нибудь захудалом офисе.

— Арс, у меня курсач горит, я тут зашиваюсь, — цедит теперь уже студент второго курса университета (колледж остался за плечами), усердно колотя пальцами по клавиатуре, набирая очередной запрос в гугле. Арсений, стоя у него за спиной и положив руки на плечи, делает небольшой рывок вперед, чтоб захлопнуть крышку ноута. Пацан круто разворачивается на кресле, возмущенно уставившись на врача. — То-о-ош, — мягко говорит он, обхватывая его лицо руками и наклоняясь, чтоб поцеловать. — Отдохни, а, — и Шастун в общем-то не против. Мужчина тянет его на себя, они, не отрываясь друг от друга, пересекают комнату, и он падает на кровать, потянув Антона за собой. Парень приземляется на его грудь, отчего он сдавленно шипит, и Арсений прижимает к груди его запястье, словно боясь отпускать. — Ты самый лучший, — напоминает ему Антон, перекатываясь и укладываясь на лопатки. Попов, перекинув ногу через его бедра, хищно улыбается, стягивая футболку сначала с себя, а после и с пацана. А курсач. А че курсач, не волк — в лес не убежит. Пускай ждет свою очередь.

*Таблетки от изжоги
**Болеутоляющие

Извиняюсь за то, что нагло поменяла рейтинг с NC на R. Когда я начинала работу над этим фанфиком, у меня были немного другие предпочтения, но теперь я пришла к выводу, что писать прон мне уже не вкатывает, и лучше закончить по-флаффному мило, чем испортить все некачественной постельной сценой (сужу по горькому опыту Обрати).

Читайте также:  Приюты для собак сдать собаку

Источник



Наёмный убийца моего отца

Помнишь?

— Предлагаю улететь в Дрезден, — будничным тоном произнес Арсений, а у Антона чуть не полился носом апельсиновый сок. — Как это? Что там делать? — задался очевидными вопросами парень. Альфа подтянул ноги Антоши ближе к себе, чтобы начать их разминать. — Там главный офис банка, Антош, — Арс старательно мял стопы омежки, — там дом, хорошая медицина, никаких плохих воспоминаний. — Обалдеть, — парень отзеркалил недавние слова мужчины, — я вообще не против, если честно. Наверное, пора что-то менять. — Там замуж за меня и выйдешь, — добавил альфа.

Арсений заказал билеты, пока Антон уехал на кладбище к матери. Ему необходимо было попрощаться лично. Вылет был запланирован на следующий день, а поэтому, у пары была возможность собираться спокойно. Взяли лишь самое необходимое — деньги и документы.

Ветер гонял волны на воде Балтийского залива, пока парни сидели на своих излюбленных местах. — Ой, а помнишь как я сюда с кофе пришёл в первый раз, — омега засмеялся, — страшно было, ты б знал, — поднял глаза на Арсения, — но я решил играть до конца. — А я думал лишь о твоих глазах, — альфа чуть сжал запястье омеги, — меня будто током ударило. А потом ты исчез, а я себе места не находил — у меня будто вместо сердца, в груди был пепел. — Я хотел умереть, поэтому ты так себя ощущал, — Антон опустил голову. — Я бы ушёл за тобой, родной, — выдохнул в темечко омеги альфа.

— Арс, я умер? — срывающимся голосом спросил Антон. — Нет, родной, я тебя никуда уже не отпущу, — смотря прямо в заплаканные глаза омеги, твердо сказал альфа.

«Антош, у нас вылет в 17:15, выезжай в два часа где-то, через КАД, я подъеду чуть позже, у меня есть одно дельце. Нужно уладить, не переживай» — гласило смс, и Антон выехал из дома в нужное время.

Арсений, держа на плече кофр для удочек, зашёл в подъезд дома и поднялся на верхний этаж. Достав ключ из ящика с счетчиками, он открыл выход на крышу. Через пару минут альфа уже наводил снайперскую винтовку на выходящего из здания мужчину в пальто. «Спасибо за сына» — пуля влетает четко в висок, а охранники бегают вокруг тела.

Антон не находит себе места. «Посадка через 45 минут, где он? Телефон недоступен — просто исчез!» — парень ходит из угла в угол зала ожидания, теряясь в мельтешащих людях. — Антон! — где-то сбоку раздался родной голос, — Антош, прости, я задержался, пойдём на посадку. Шастун, может, и хотел бы повозмущаться, но почувствовал что-то странно-неопределённое и не стал этого делать. Арсений забрал сумку у Антоши и пропустил его вперёд на досмотр. Уже в самолёте Арсений сказал на ухо засыпающему Антоше: — Я буду любить тебя вечно, даже из преисподней, а ты — заслужил рай.

Я полюбил наёмного убийцу своего отца. Я полюбил сына жертвы моей пули. Я искал тебя вечность и нашёл. Я искал тебя вечность и не хочу терять.

Я не могу отпустить эту работу, очень её полюбила. В ней — частичка моей души. В моей истории Арсений и Антон любят друг друга, несмотря ни на что. Спасибо всем, я — плакать.

Бета : Бежечки-кошечки , как же сложно и грустно прощаться с этой работой. Она прекрасна, как и её создатель. Я прониклась историей героев, проживала вместе с ними все счастливые и трудные моменты. Спасибо большое великолепной аудитории и шикарному автору. До слёз ❤😭❤
Цмок:3

Источник

я тебе перезвоню

– Прости, что ты сказал? – из-за шума вокруг переспрашивает Арсений и Антон чувствует, как интонация «пьяно улыбается» превращается в «алкогольное забытие».

– Ага, спасибо! Я перезвоню тебе, обещаю!

просто блять всасывайте и живите с этим.
при прослушивании большое влияние внесла песня выдыхай – noize mc.

группа вк
https://vk.com/sociofight

идея и завязка, а также атмосфера, были немного(или много) переняты с данной работы: https://ficbook.net/readfic/9434489
если шипперите музычеев — вам она несомненно понравится! автор зайка

Часть 1

Арсентий. 0:44 Я уже подхожу.

Арсентий. 0:46 Как ты?

Шастун в руке сжимает телефон и поправляет нервно рюкзак, прячась за электрощитком. Сегодня отчим пьянее, чем обычно: кинулся с бутылкой на него, разбив несчастную стекляшку о стену на десяток зеленых осколков. Ему страшно. Очень страшно. Каждый раз, когда (дядя) Андрей напивается — а это случается чаще, чем дождь в Питере — прилетает так здорово, что в больничку можно лечь стабильно на недельку. Куда он, в порыве отцовской доброты, будет носить апельсины. Ублюдские, отвратительные апельсины, на которые у Антона аллергия. И Попов каждый раз приводит его к себе в квартиру после таких выходок, отпаивая от шока и тремора горячим чаем с объятиями. И пустыми словами, обещаниями, что все будет хорошо, что Антон уже пережил всё, что мог, и что ему больше не нужно терпеть это ради просто крыши над головой. Конечно, остаться с Арсением — значит бросить маму одну на этого равнодушного тирана, готового за бутылку водки убить голыми руками и передушить каждого члена семьи. Они ведь уже похоронили дядю Антона, которого он в пьяном угаре зарезал. И не смешно это было от слова «совсем», даже не забавно, когда его от тюрьмы отмазали знакомые в полиции, впаяв условку. Шаст боится, что однажды очередь дойдет до мамы — самого близкого и родного человека в этом мире, которая знает про него всё, даже про Попова и про ночевки эти постоянные, которая пашет, как лошадь, чтобы он ни в чем не нуждался, но которая не может со своей зарплатой потянуть квартиру в одного. А самого парня на работу даже грузчиком не берут под предлогом «слишком худой, и десять не поднимет». Арс открывает дверь подъезда и оглядывается воровато. Антон к нему сразу выскакивает, сгребая в объятия и целуя, рвано дыша в плечо от страха вперемешку с напряжением. — Тише, тише. Всё хорошо, я рядом. — Бормочет успокаивающе он, целуя в лоб, в щеку, в нос, докуда может достать вообще, и прижимая зашуганного до полусмерти парня к себе. — Всё хорошо. Мама ушла? — Да, ушла. — Шаст колышется как осиновый лист на ветру и печальными глазами, цвета стеблей его любимых когда-то давно ромашек, смотрит на Арсения. — Он с бутылкой сегодня был, кинул её в меня. Еще чуть-чуть и я бы не увернулся… Попов впутывает пальцы в его волосы и прячет лицо на своём плече, вздыхая тяжело и второй рукой поглаживая по спине, то ли себя пытаясь успокоить, то ли его. — Ничего тебе со мной не угрожает, никто тебе не тронет. Никто не посмеет приблизиться к тебе, и никакая гнида не пустит тебе бутылку в голову. — Арс закрывает глаза, целуя в макушку и вслушиваясь в сбивчивое дыхание и учащённое сердцебиение своего самого милого, любимого мальчика. — Веришь мне? А у Антона и выбора особо нет, верить или не верить. Он кивает молча, жмурясь боязливо. Знает, что долго скрываться в чужих объятиях не сможет и что нужно что-то решать с отчимом, как-то сдать его в инстанции выше чем полиция и прочее, но… Ещё один день он же может просто побыть с Арсением рядом, потому что хочет и потому что может? Потому что тот его греет и любит так сильно, как никогда и никто не любил до этого. Мама это совсем другое, мама любит по-своему. А Попов — это всё, что у Шастуна есть. Вся его жизнь, вся любовь, все эмоции и чувства, все переживания, все проблемы, все шутки и тупые приколы, которые он отпускает в хорошем настроении. — Пойдем, поздно уже. А ты ещё не ел. — Старший отстраняется немного, чмокнув его ещё раз в лоб и серьезно глядя в глаза. — Да, конечно. Через день ситуация повторяется, а потом снова, и снова, и снова. Арсений вечно готов прятать у себя в квартире трясущееся туловище в два метра и семьдесят кило веса, вечно готов его любить за просто так и говорит, что тот может уехать с ним. А Шаст маму не бросит, точно знает, никогда её тут одну не оставит. До последнего будет бороться, держаться, пока совсем силы не сдадут, или пока отчим не сдаст. И вроде бы возможность есть поступить в другой город, сбежать отсюда с ним, начать самостоятельную жизнь заново, забыть обо всех ужасах, что он повидал за свои 16 лет и навсегда оставить в прошлом кровоподтеки, синяки и переломанные ребра. Но она — весь мир. Без Арсения он кое-как прожить может быть и сможет, а без неё — никуда и никак. Она была прямо той самой сказочной доброй мамочкой, которая читала сказки перед сном и гладила по голове за каждую хорошую оценку в дневнике, покупала после работы вкусности и принимала свое чадо таким, какое оно было, не предпринимая попыток изменить. Она знала, что Попов на два года старше и уже выпускается, знала, что у него состоятельные родители и всегда были бы готовы помочь Шастунам во всех проблемах, знала, что Антон его любит больше жизни, что в любую минуту ради него готов с крыши прыгнуть или плечо подставить. Она знала всё то, за что обычная мама бы отвергла, отключила интернет и выгнала бы в монастырь, чтобы дитятку исправили. И оставить её значило предать всю жизнь. Когда Арсений сказал, что есть важное дело, Антон напрягся. — А почему именно в тот институт? — доедая печенье из пачки и запивая остывшим чаем бормотал младший, расстроенно потупливая взгляд в пол и хлопая ресницами. — Может, останешься? — Я был бы рад, но… Это мой шанс выучиться и найти приличную работу, Тош, я не хочу так сильно от родителей зависеть. — Попов положил ему руку на плечо и погладил ласково большим пальцем по толстовке, улыбаясь. — Я буду приезжать каждые выходные. И вот Антон уже просыпается один в его квартире, заливает хлопья ледяным молоком и курит прямо на кухне, еду оставляя нетронутой. Арсений уехал, будто и не было. Остались только вещи в его квартире, запах въевшихся вкусных духов, и какая-то бесполезная утварь, которая без его присутствия смотрится безвкусно. Сообщения и видеозвонки не спасают совсем: не хватает губ, теплого дыхания и прохладных пальцев, переплетающихся с вечно влажными окольцованными ладошками. Этого чертовски не хватает и, кажется, спустя месяц, Антон начинает забывать всё это, возрождая в памяти только самые яркие моменты. Пока Арс учится, придумывая уже собственную концепцию, как запустить производство и как поставить футболки на конвеер, чтобы их покупали, Шастун видит его в скайпе, через день, и улыбается грустно, когда тот светится от счастья и с увлечением рассказывает, а иногда и показывает своих новых друзей, соседей, знакомых, единомышленников. Вроде это лучший период в жизни Арсения и за него нужно радоваться, но на душе — неспокойно. Он всё реже спрашивает о том, как себя чувствует Антон и как обстоят дела с рукоприкладством. Поэтому всё меньше времени уходит на разговоры о них, о будущем вместе. И всё больше о том, как Попову нравится там, как там всё здорово и как много путей развиваться. Когда есть возможность незаметно улизнуть из дома, парень сбегает в его прошлую квартиру, и ночует там, разглядывает вещи, фотографии, минутки прошлого, которое так резко ушло. Не вернуть. Уже не вернуть. И прекрасно всё понимает, но мириться с этой мыслью не хочет и всеми силами пытается прихватить Арсения обратно. Когда Антон попадает в больницу с сотрясением, Попову никто об этом не говорит, не звонит. И когда Шастун возвращается домой, не видит ни одного пропущенного звонка или смски. И ведь знает, что не будущий дизайнер модной одежды не напишет больше. Что у него правда другая жизнь с другими людьми, а обычный, ничем не примечательный школьник был простым разогревом перед главным блюдом. — Я тебя люблю. — Прости, что ты сказал? — из-за шума вокруг переспрашивает Арсений и Антон чувствует, как интонация «пьяно улыбается» превращается в «алкогольное забытие». — Ничего. Веселись. — Ага, спасибо! Я перезвоню тебе, обещаю! Главная проблема — арендная плата за квартиру неподъемная, а последний месяц оплаты прошел, и помощи просить у родителей Попова не хочется. Собрав оттуда оставшиеся вещи, Антон бредет к себе домой. Это сложно назвать домом: вроде чисто, вроде все убрано, не старая мебель, выглаженные рубашки в шкафу. А на кухне пьяный отчим и его дружки опять сидят, портя всё одним своим существованием и в одну компанию выжирая пятерку чистого спирта. Как человек, который на запах не переносит алкоголь, Шастун морщится и кутается в воротник толстовки, стараясь пройти мимо них незамеченным. — Эй, сопляк! Сюда подойди. Сердце пропускает удар. Ему нельзя сейчас ввязываться в драку, потому что голова второй день кружится после выписки и не проходит, а значит, не до конца зажила. Но так хочется! — Оглох шо ле? Чего встал? Перед глазами пробегает вся жизнь. Вернее, Арсений. Вспоминается их первая встреча, как сердце маленького мальчика — пусть и пережившего многое — из восьмого класса, трепетало при каждом слове старшеклассника, на каждой улыбке останавливалось дыхание, а затем билось с немыслимой силой. Кольцо на безымянном пальце, подаренное четыре месяца назад, рассыпается в прах под грузом тяжести из пролитых слез, обид, разлуки, предательства. Если бы. Блять, если бы он в тот день просто не заходил в инстаграм, все могло бы быть иначе. — Д-да. — Че в рюкзаке? — Вещи друга. Он переезжает, попросил придержать, чтобы не потерялись. Отчим презрительно оглядывает парнишку и кивком отправляет в комнату. Антон заново учится дышать и разворачивается, как робот, боясь сделать лишнее движение. Когда он только отворачивается, громкий басистый голос без тени сомнения заводит речь о том, кто с какими «бабёхами» спит. Шастун прекрасно знает, что ни о какой верности, а тем более любви речи уже давно не идёт, но каждый раз сдержаться всё равно не может. Потому что его мама заслуживает всего самого лучшего в этом мире, как никто другой. Ноги уже несут сами в комнату, как его со спины резко дергают на себя чьи-то руки, разворачивая. Антон вздрагивает, нахмурившись и рассматривая в полумраке коридора непрошенного гостя, сбежавшего, кажется, с кухни. — Слышь… пидрила, — хрипящий и пьяный голос не напрягает, бесит больше перегар, которым разит за версту от этого недочеловека в тельняшке, — в магазин метнись за пивком. — Мне нет 18, мне не продадут. — Стиснув зубы, парень отворачивается немного и пытается ослабить цепкую хватку на собственных плечах, переживших и так уже слишком многое в этой жизни, чтобы терпеть подобное. — Отпустите. Мужчина толкает его к стенке ощутимо сильно, и Антон стукается рюкзаком о неё, боязливо снимая ремень с плеча и перехватывая сумку перед собой в защитном жесте. Там если и разобьется что-то, то только его сердце и склянки с парфюмом, во втором, кстати, ничего страшного нет. — Ты не понял меня, — ни лыка не вяжущий человек, имени которого Шаст даже не знает, тыкает ему пальцем в грудь и кашляет, — за пивком метнись, быстро. Парень устало вздыхает и резко сгибает колено, пнув прямо в пах этого недоросля цивилизации. — Мне нет 18. И нет, я не понял. — С видом победителя, но от греха подальше быстрым шагом, Антон уходит к себе и закрывается на щеколду, будто это спасет его. Его уже теперь точно ничего не спасет. Ни Арсений, который клялся и бил себя кулаком в грудь, что всегда поможет и что вытащит его из всех проблем, украдет у всех врагов и никогда в обиду не даст. Ну конечно! Конечно это глупо было безумно, верить в слова такого же ребёнка, как и сам Шастун. Два года не слишком большая разница, даже когда между вами девятый и десятый классы. Ни мама, которая снова у подруги ночует и снова беспрестанно пишет, спрашивая, как Антон себя чувствует и не нужна ли ему какая-либо помощь. Конечно, нужна: но что сделают хрупкая женщина и худая палка против толпы пьяниц? На секунду даже кажется, что шум за стеной не такой уж сильный, и что всё вроде бы хорошо, никто никого не убивает, все заняты своими делами. Но в сторис снова — рука с перстнем на безымянном пальце и чья-то еще, сцепленные между собой. Антон так любил его руки. Но теперь они не греют. А вернее греют, но уже не его, и вообще вряд ли когда-то будут. Антон был так сильно влюблен в их привычку переплетать пальцы, чтобы друг друга в толпе не потерять или чтобы просто согреть замерзшие Арсеньевы подушечки, так ласково поглаживающие потом по щеке, по родинке на кончике носа. Но теперь руки не его, и этот простой, но такой интимный и близкий жест перестал быть таковым, приняв оболочку измены, отказа, обмана. Не верится, что всё так просто закончилось: без ссор, без конфликтов, без мольбы вернуться и просьб побыть ещё немного с ним. Не верится, что он отпустил. Просто так. Держать людей с собой потому что ты их любишь — отличное дело, но не тогда, когда они тебя больше в ответ не л ю б я т. Смысл растворяется в сигаретном дыму и прохладе из окна, уходит на север вместе с экспедиторами и вообще непонятно куда девается, оставляя кучу вопросов нерешёнными. И отчим, в любую секунду готовый убить, не кажется таким страшным, каким страшным кажется одиночество, духовная пустота и то, что над ними двоими больше никогда не воссияет солнце. Потому что, блять, потухло ваше это солнце, нахуй, и растворилось как лёд в коктейле «Крестный отец», который Попов так любил. Да и сейчас любит, наверное. А Шастуна — больше нет. *** Арсений устало трет глаза и хлопает себя по щекам, вставая с места. — Ну что, ребят, пойти ещё взять? Полуживая компания с бокалами и бутылками в руках одобрительно улюлюкает, а Попов уже бежит на кухню, скинув со стола случайно телефон. — Да возьми же ты, блять! — Шастуну в дверь ломится какой-то из дружков отца, угрожает, что если сейчас тот за пивком им не сгоняет, он его на ремни порежет. Зря пнул, конечно, надо было мирно отстояться и пойти сюда, сейчас бы не был в такой ситуации. Мама спит уже, ей на работу, будить не хочется. Позову звонить тоже не варик, он в другом городе гостит где-то у бабушки. Остается Попов, который уже ничем помочь не сможет, но хотя бы просто успокоить — возможно. Телефон под столом вибрирует, вспышка мигает куда-то в ковер, но никто этого уже не видит и не слышит из-за музыки, бьющей по ушам со сверхзвуковой. — Арс, миленький, пожалуйста возьми трубку… — одна петля, нижняя, уже начинает отходить, и Антон напуганно начинает баррикадироваться, залезая по тумбочке за шкаф и на корточки усаживаясь туда. — Алло. Арсений? Здравствуй. — голос спокойный, но дрожь сильна, как никогда. Попов возвращается с ящиком, наполовину полным энергетиков, наполовину заставленный бутылками с ликером, и толпа оглушительно кричит, разбирая пойло. Вторая поддается через пять с чем-то минут, и дверь с громким хлопком падает на пол, стекло летит во все стороны и хрустит под ногами. Антон закрывает глаза и прижимает телефон к уху, беззвучно молясь, чтобы парень ответил, чтобы хотя бы услышать его голос. Чтобы просто знать, что Арсению не настолько наплевать, чтобы просто в последний раз, перед тем, как стать окурком и отправиться в мусорку на тот свет, влюбиться в него снова. боль на фильтре грязным бурым пятном, всё что мне от тебя останется. Нет, это, блять, вообще всё. Это всё, что после него останется в принципе. Особо внимательный и самый трезвый из компании, Сережа, поднимает трубку и тыкает Попову в лицо. — Антон какой-то. — А, друг из родного города, сбрось лучше, ничего важного. — Вливая в себя ещё одну стопку бормочет парень. — А вдруг что-то важное? — Да он сам разберется. Гудки прекращаются, а рука с силой дергает за ткань, открывая — нет, даже не так: отрывая — штору, за которой стоит Антон. — Шастуна вчера вечером задушили. — Да как ты, сопляк, его ударить посмел?! — Грубая ладонь ложится на макушку и дергает больно за волосы, ударяя виском о стену. — Отвечай! В глазах темнеет всё стремительнее, и уже хочется отключиться, чтобы не чувствовать, как земля из-под ног уходит и его поднимают, держа двумя руками за шею, над полом. Кислорода совсем нет, и мутный взгляд, смешивающий все цвета в какое-то артхаусное кино, падает на заставку телефона. я просто хотел, чтобы ты был со мной рядом. я так много просил? господи, блять, я так много просил? перезвони. пожалуйста, сука, если у тебя есть совесть, перезвони. — Последний в истории звонок тебе был. О чем вы говорили?

Читайте также:  Укусила домашняя собака привитая может ли быть бешенство

Источник